Украинцы. Начало третьего тысячелетия.

 

Каждый из нас когда-нибудь получает свой портрет – тот или иной. Если об этом позаботятся ваши родители, получаете портрет сразу после рождения – хотя все младенцы похожим друг на друга. В школе взависимости от местных традиций вам делают индивидуальные или групповые снимки. А потом есть не менее элементарные портреты: для удостоверения, на права водителя, для паспорта. И есть еще настоящие портреты для профессионального портфолио – но здесь надо быть актером или художником, или вообще важной персоной. Если не повезло, тогда вам портрет делают органы – и со временем это может превратиться в форму пометки. Временами можете попасть на такое большое групповое фото, где схвачена вся конференция, весь банкет, целый батальон. Каждого здесь, правда, трудно узнать – но зато видно все товарищество в его мгновенном коллективном присутствии.

Но как сделать портрет целой нации? Даже для маленьких стран, размером с почтовую марку, которые будто бы и специализируются только в почтовых марках – это тяжеловато (хотя при желании возможно так зафиксировать даже целый Ватикан). Но население многомиллионной страны? Целый народ? Задание представляется не только невозможным, но и каким-то неубедительным – ведь в чем должен бы состоять общий знаменатель для такого коллективного портрета?

Иногда таким знаменателем может быть художественная визия, которая вдохновляет и узаконивает неизбежный процесс селекции. И главным ее компонентом становится момент актуальности. Ибо очень важным есть то, по какому случаю сделан портрет – а сто что может быть лучше момента, когда целое сообщество переживает социальное, культурное и политическое возрождение, когда создается его новая версия.

Украина вошла в новое тысячелетие как независимая страна, но совершилась эта вековая мечта независимости и полнокровного национального бытия только на несколько лет раньше, в конце 1991 года, с распадом Советского Союза. Переход от этого тоталитарного, репрессивного, иногда геноцидного и всегда колониального состояния бытия к новому, демократическому и европейскому, все еще продолжается. На пути к новой Украине все еще много препятствий, и не последняя из них – отсутствие общественного консенсуса относительно самого направления да извечная склонность политического начальства выискивать окольные пути. В мире же, в частности на Западе, новую страну то и дело воспринимали скептически, как «неожиданную» нацию (будто бы другие нации – например США в 1776 году – кто-то ожидал) и как временную развязку, пока не установится новый гегемонный порядок. Привычную склонность пользоваться стереотипами усиливала и сама страна после независимости. Не так страна, как ее руководство. Потому что именно оно должно отвечать за медленность, а зачастую и неподвижность экономических и политических реформ, за отсутствие построения гражданского общества, за сплошную коррупцию, политическое злоупотребление и кричащее общественное расслоение. А впрочем, несмотря на все недостатки и неиспользованные возможности, это возрождение, которое пришло с независимостью, является чем-то реальным – что и утверждает любой реальный, автентичный контакт с людьми Украины.

Коллективный портрет, предлагаемый здесь Игорем Гайдаем, базируется, (хотя, возможно, местами и подсознательно) на том общем чувстве оптимизма и общего начинания, которые принесла независимость. Пусть и потускневшее в недавних, неиспользованных годах переходного периода, оно все-таки не угасло. Даже с перспективы этого краткого времени ясно, что для украинцев переход в новое тысячелетие было второстепенным по сравнению с теми силами, которые выплеснулись на поверхность всего на одно десятилетие раньше. Без независимости новый миллениум был бы, по существу, фальстартом, еще одним примером коммерческой виртуальной действительности. Других фальстартов, правда, хватало.

В хмельных днях до и сразу после независимости словом, которому соответствовало чувство времени и было у каждого на устах, было «эйфория». Из-за потерянных и упущенных возможностей это слово и эти чувства, которые оно обозначало – ведь эти чувства разворачивали события независимости – начали в последующие годы обесцениваться. И этот обвал довершали не только политические оппортунисты, явные и скрытые апологеты советизма. В духе нового «реализма», что, как всегда, стоял на службе старого истэблишмента – «эйфорию» начали высмеивать те же национал-демократы, которые некогда будоражили именно эти чувства с целью национального возрождения. На место «эйфории» пришла деревянное и постоянно манипулирующее «построение государства», а вместо визии и сочувствия – культ власти и конъюктуры. Жатва этого обвала, возвышение Государства над обществом – все еще с нами.

Галерея портретов не может, ясное дело, представить все общество. Фотоаппарат не может охватить институции, ценности и традиции, объективизировать коллективную память и менталитет – все то, что формирует общество и делает его неповторимым. Но он может фокусироваться на его составных частях, на людях (пускай и не на всех), и в их селекциях, в ракурсах представления намекать… пусть не на настоящее, актуальное состояние общества, но на его ресурсы, потенциал, возможности. Таким способом портреты останавливают течение времени, дают снимок современности и одновременно проектируют прошедшее и будущее.

И что же мы тогда видим (скорее всего, только чувствуем) – это то, что пускай образы и меняются, но аппарат и фон остаются неизменными, и постоянно центрированные картины выглядят, как эти древние, когда еще не было кинокамеры, иллюстраций в книгах, где перелистывание страниц создавало видимость движения. Сам факт постоянного угла зрения и обрамления тоже намекает на открытую и бесконечную серию: можно представить себе, что портреты будут умножаться и поступать, пока, наконец, не будут сфотографированы все. Есть здесь также имплицитное присутствие ателье: нейтральный фон остается неизменным независимо от того, проходит ли съемка в авторской студии или в его симукляре – и это перекликается и играет с эстетикой и конвенциями фотопортретуры девятнадцатого и раннего двадцатого столетий. Оно также подсказывает протяженность не только в ремесле фотографа, но и в представленных субъектах. Их выражения и позы, одежда и фон могут изменяться, однако мы чувствуем, что они потомки, они похожи на тех, кого так же фотографировали более ста лет назад. Их позы тогда стилизировались по другим конвенциям, но и теперь, как тогда, портрет выражает визуальную поэтику и манеру времени.

Хотя имплицитное ателье и цвета серии привносят оттенок века, они все же не снимают момент современности в этих фотокартинах. Зато они децентрируют этот момент и подсказывают, что в этой галерее зритель должен быть готов на некую корректировку своих ожиданий.

Но какие именно ожидания? Какими должны быть эти украинцы? Должен ли ментальный образ коллективного портрета неизбежно граничить со стереотипами и следовать пределам героизма или его антиподам? Если так, то самое множество этой галереи, ее типов, примет и поз, должны заставлять нас призадуматься, переосмыслить эти ожидания. И если авторская визия автенитчна и убедительна, она должна быть внезапностью; возможно, именно она должна представлять неожидаемую нацию.

 

Как видно из объектива Игоря Гайдая, украинцы настолько нормальны, насколько и многолики. Они – мужчины, женщины и дети, старые и молодые, (молодых больше) и еще не рожденные; представлены по отдельности, парами, тройками и в разных позах; они одеты изящно, и одеты неаккуратно, и полуодетые, а иногда голые; в различных позах, в движении и в покое; они с собаками, котами, и даже с козочками. Большинство явно городские, некоторые из деревни. Стоят перед нами со своими рабочими инструментами или просто так, с руками в карманах. Некоторое совсем обычные, некоторые экзотичны.

Имеют ли они общее знаменательное? Объединяет ли их какой-то признак украинскости?

Возможно, вместо такого одного, соединяющего знаменателя, бросаются в глаза определенные закономерности. Преимущество молодых и улыбчивых лиц. Отсутствие государственного официоза и чинов и почти полное отсутствие олигархов и политиков. (Это отнюдь не галерея богатых, сильных и славных мира сего). Очевидно преобладают музыканты, художники, эстрадные артисты. Нет военных в формах и ветеранов с орденами, и единственный представитель ГАИ однозначно симпатичный, а не грозный. Не есть это Украина совка!

И не есть это статистическая представительская постсоветская Украина. Есть здесь люди победнее, но нет здесь точной пропорции этих обездоленных, которые все же существуют и бросают темную тень на современное украинское общество. Не игнорируются здесь отверженные, но и их присутствие не обозначено статистической значительностью.

Коллективный портрет, который возникает перед нами, имеет черты идеализации; в чем-то его перспектива может напоминать нам семейный альбом. Скорее всего, однако, это визия украинского общества, которая подчеркивает его потенциальное, не актуальное измерение. Визия, которая закоренена в прошлом и настроена на охвачивание быстротекущего момента, его человеческой, автентической и творческой тонации. Но и настроена она, и это программно, на будущее, на урожаи творчества, которые прорастут из этих зерен. Для нации, которая настолько настрадалась и так долго ждала, чтобы себя проявить, возможность просто быть, быть самим собой перед объективом – это и есть успех. А репертуар этого самоутверждения, жесты, тона и нюансы – все они настоящие и автентичные – гласят правду о новой самоуверенности – не такой уж далекий отголосок тех энергий, которые недавно возродили нас.

 

Григорий Грабович